| ПОЭЗИЯ | Выпуск 69 |
|
* * * Октябрь смотрит сквозь стекло. Глаза закатывает лето... Уж поздно – время истекло. Туман ложится на предметы. Заколотил свое дупло сосед мой, дятел оголтелый. И старый волк идет на дело… А в комнате еще тепло! Еще тепло, но стужа века подстерегает человека. Гуляет ветер на дворе. Барсук уснул в своей норе. Зима подходит к изголовью, переполняясь свежей кровью. И сыплет жемчугом в окно, и дышит музыка – любовью! Но ветер, но пурга, но стужа пугают северного мужа. Тоскует он в родном лесу, двустволку держит на весу и ждет… (а святки – на носу!) * * * Дождям приедается капать об этой осенней поре. Там ходит простуженный папа, и кашляет кот во дворе. Погода испортилась за ночь, задернуты шторы в Кремле. «Зачем ты, Василий Иваныч Чапаев, гуляешь во мгле?» Затем, что горячее лето улиткой свернулось в дубах. Уже продаются билеты на осень в стеклянных гробах. . . . . . . . . Подпорчено что-то в природе. Туманится месяца лик. Навстречу неясной погоде несется безумный комбриг… . . . . . . . . * * * С партитуры усталого негра каждый слизывает свой блюз. Здесь прошла шоколадница Энгра, и сказала: я тороплюсь... (деве минус, а мне – плюс!) Я уже давно не колюсь. Не читаю на ночь Коран, не курю золотой кальян, не базарю... (правда, Колян?) и стираю, впадая в азарт, неприличное слово с парт (а под партой – Камю и Сартр) . . . . . . . . Избегаю уличных драк, выпадаю в сырой овраг, попадаю в чужой теракт… За окошком – промозглый март... На пороге – Матвей и Марк. 2013 * * * Вселенским ужасом полны Ночные крики паровоза. И недописанная проза Страдает комплексом вины. Какая ветреная ночь! Как пусто в одичавших скверах! . . . . . . . . И я с отверженным стихом Стою у врат чужого храма. Нет никого. Уснула мама. Я снюсь ей. Бедным пастухом… СТАНСЫ СРЕДИ ЗИМЫ… . . . . . . . . Я сегодня тропинкой пернатой осторожно отправлюсь на юг, где народ не торопится в НАТО и погоду берет на испуг. Перочинным ножом дровосека не зарезать паршивой овцы. Дело к осени, пахнет аптекой, у волчицы набухли сосцы. Неужели и Риму быть пусту? Но до этих времен далеко. Император разводит капусту, хлещет Пушкин вдовицу Клико. Завернуться бы в плащ кифареда и забыть, пока тлеет свеча, изуверскую мысль правоведа и трусливую спесь палача. . . . . . . . . Лето сникло. Не скоро вернется щебет птичьих задумчивых стай. Спи, не бойся, что в горло вопьется криворотая страшная сталь. Этот страх нам покуда неведом, и звучит, пока тлеет свеча, королевское лето аэда, пионерская клятва врача. . . . . . . . . ...Город снегом совсем завалило, словно мыши, притихли дома, все тропинки пурга забелила – поликлиника, школа, зима. ЕВРЕЙСКАЯ БОЛЬНИЦА... Там, где Еврейская больница, весна, как раненая птица, в операционную стучится... Пока я медленно бреду по опозоренному льду, мне что-то видится (иль снится): В халате белом няня мчится. Прохожий еле шевелится и замирает на ходу – и то, что на его роду написано, должно случиться в пургой засыпанном году. Графиня там бежит к пруду в каком-то пламенном бреду... Толстой, как встрепанная птица, стоит на пасмурном ветру... Метель последняя кружится, и мерзнет в северной столице чугунный памятник Петру (я знаю, это не к добру)... Ну что еще должно случиться в стране иль в полночь, иль к утру? Молчи. Не стоит торопиться... Не спит Еврейская больница. Пока я жив, я не умру. |
|
|
|