| ПОЭЗИЯ | Выпуск 69 |
|
* * * Я лёгкой стала – каменная книга (которую не сдвинешь как ни двигай), раскрытая на месте обелиска в помин тому, что раньше было – близким. Воздушный волк на ниточке суровой… Мой кров теперь, где вовсе нету крова, и облако мне – друг, и птица – брат. Лечу, лечу... Верни меня назад. Скажи мне: – Ты не волк, собака – пёс. Я цепь тебе надёжную принёс. * * * Так не должно – идти на Голгофу, если можно остаться в саду! Я свои сокровенные строфы без тебя никогда не найду, я запутаюсь в стропах и тропах, в этой мнимой похожести слов – как лосёнок в осенних болотах, круторёбер и большеголов… Потону, потому что не рыба – сухопутна моя требуха. Расставание – лучшая дыба, чтобы правду добыть из стиха… Собирайтесь, глаголы, на вече, отгоняйте молитвой беду – чтобы длить этот миг, этот вечер, эту ночь в Гефсиманском саду... * * * Я чувствую свою вину за то, что не была в плену, не прикрывала, не боролась за чью-то жизнь на волоске, за то, что тот шальной осколок ещё сидит в твоём виске, за то, что там, где ты когда-то был не поэтом, а солдатом, другие шли с тобой в строю. Прости мне – молодость мою… * * * Это просто декабрь – как бурый медведь неуклюж. Это – клинопись льда на поверхности каменных луж. Это ты ускользаешь, а я за тобою бегу, потому что согреться иначе уже не могу. Ты быстрее. Ты любишь леса, избегая тех стен, о которые я разбиваюсь. Ты ждёшь перемен в моём способе передвижения, в форме крыла… Ты молчишь для того, чтоб я лучше тебя поняла. Я иду – на молчание. * * * Из пепельницы феникс восстаёт немного удивлённый и помятый, на две моих протянутых ладони топорщит золотистые глаза. Лети-лети, испуганный, вперёд за стеблем дыма, пахнущего мятой, по направленью к солнечной короне: узнаешь, как там – и скорей назад!.. Как тяжко дышит сердце иногда, завёрнутое в грусти плащаницу – ознобом заблудившейся осины колеблются осенние часы. Когда настанет время для гнезда, нам хватит – сколько места нужно птице? – и смол и благородной древесины из близлежащей лесополосы. Не страшно, если знаешь, что костьми – крестом ложатся кости, как ни брось их – нельзя перечеркнуть того, что с нами проснётся от созревшего луча – как будто не бывало раньше тьмы и шрамов, остающихся от просек, и кровь, во всём похожая на пламя, по-прежнему – свежа и горяча. * * * Забыть – о путах красноречия и прочей дутой чепухи... мои стихи покатоплечие, мои сутулые стихи – небрежной памяти подёнщики, посудомойщики души, найти для вас перо потоньше бы! – макнул в чернила и пиши, о том, что свет пронзает дерево, о том, что горы гнёт река, и каждый знак напитан верою в невероятность языка. * * * Иманту Зиедонису На поле смерти выигравших нет, и лоб её к утру горяч и росен. Четыре дня назад ушёл поэт по лесенке из корабельных сосен над шёпотом янтарного песка за облаком похожим на собаку, и ветер одуванчиков ласкал его большую голову и плакал, цеплялся за пустые рукава – как страшно могут обрываться зимы… На поле смерти – синяя трава, и кони синие, и радуга над ними. * * * Когда последняя на чудо надежда превратится в снег, волхвы прибудут на верблюдах и к нам с тобой. На небесех засветит жёлтая лампада, едва заметная во мгле. Не надо иродов, не надо ни слёз, ни горя на земле!.. Не говори, что будет с нами. Плющом вражды весь мир обвит. Но за верблюдами, волхвами – пространства веры и любви, ещё не выжженная пустынь, ещё не вырубленный сад... Но нас с тобой туда не пустят, а если пустят, то простят. |
|
|
|